Последние несколько недель на Ближнем Востоке ознаменовались событием, которое многие наблюдатели уже назвали тектоническим сдвигом. После трёхмесячного военного противостояния США и Иран подписали меморандум о взаимопонимании, за которым последовал 60-дневный период для выработки финального соглашения по ядерной программе Тегерана.

Посредниками выступили Пакистан и Катар, а сам процесс, судя по утечкам в прессе, проходил в обстановке повышенной секретности. Уже сейчас очевидно, что стороны пошли на взаимные уступки: речь идёт о разблокировке иранских активов, открытии Ормузского пролива и допуске инспекторов МАГАТЭ на спорные объекты.

Экономический эффект не заставил себя ждать. Цены на нефть эталонных марок вернулись к уровням, которые в последний раз фиксировались до начала конфликта, — Brent опустился ниже 75 долларов за баррель. Для России, которая в период ближневосточной нестабильности получала дополнительные доходы от энергоэкспорта, такая динамика создаёт новые вызовы.

В то же время, по данным Financial Times, администрация Трампа, впечатлённая эффективностью украинских ударов по российской нефтепереработке, начала предоставлять Киеву разведданные для атак вглубь территории России. События на Ближнем Востоке и вокруг Украины, таким образом, оказались связаны не только дипломатически, но и операционно.

Особое внимание в этом контексте приковано к фигуре вице-президента Джей Ди Венса, который лично провёл технические переговоры с иранской делегацией в Швейцарии. По его словам, удалось продвинуться по ключевым вопросам, включая мониторинг ядерных объектов и условия прекращения огня в Ливане.

Вместе с тем соглашение оставляет открытыми многие фундаментальные противоречия: Иран сохраняет право на обогащение урана, а позиции сторон по региональному влиянию Тегерана остаются диаметрально противоположными. Аналитики уже сейчас предупреждают, что промежуточный характер договорённостей не гарантирует их долгой жизни.

«Антифашист» обратился к философу, политологу-американисту Борису Межуеву, чтобы обсудить ближневосточные соглашения и их влияние на другие конфликтные узлы.

— Борис Вадимович, как вы оцениваете переговоры США и Ирана, итоги контактов в Швейцарии и опубликованный промежуточный текст соглашения? Насколько эти договорённости весомы?

— Мне кажется, что процесс идёт. Я сужу о ситуации по тому, что пишет американская пресса. Вне зависимости от отношения к сделке — и те, кто её поддерживает, и те, кто резко против, а там есть разные позиции, — практически все сходятся на том, что, скорее всего, эта сделка состоится.

Это объединяет и критиков, и апологетов. Из этого я делаю вывод, что пресса имеет определённую информацию, ведущие обозреватели что-то знают, чего, возможно, не знаем мы, и они хорошо в этом ориентируются.

Они говорят, что это не какое-то временное соглашение, которое легко пересмотреть, а нечто более устойчивое. Возможно. Единственное, есть позиция, что устойчивость эта относительная: после промежуточных выборов, когда у Трампа исчезнет необходимость так сильно следить за электоральным процессом и учитывать мнение избирателей, он может стать более решительным и предпринять что-то жёсткое. Но это скорее пожелание некоторых, чем уверенность в том, что так и будет.

Мне кажется (к сожалению или к счастью), что, перемирие всё-таки удержится. Но это не означает, что будет решена хоть какая-то проблема. Первопричины конфликта останутся. Израиль не даст Соединённым Штатам расслабиться и отстраниться от этого конфликта. Скорее всего, военно-промышленный комплекс, Пентагон и разведывательные службы с этого момента начнут работать в двух направлениях: с одной стороны, по возможной подготовке к поражению Ирана, а с другой — по созданию определённой группы людей, которая сможет взять власть в случае очередного конфликта или выступления.

Главное, что сейчас инкриминируется Трампу, — это то, что он не продумал, кто может взять власть, когда верхушка будет обезглавлена. Он начал действовать на авось. И дело не в том, что он вообще плох, а в том, что не было продумано, что кто-то должен остаться внутри любого иранского руководства — либо иметь поддержку среди силовых структур, особенно в армии, либо в движении «Басидж», фактически такой милиции или полиции, — кто мог бы перехватить власть у Корпуса стражей исламской революции. Условия сделки уже не так важны.

Понятно, что сделка будет не то, чтобы краткосрочной (я допускаю, что даже при Трампе она сохранится), но всё равно начнётся серьёзная работа всех служб для того, чтобы затем решить эту проблему. Я думаю, что оскорбительность этой сделки для США, само по себе поражение США, будет психологически тяжело восприниматься.

А Израиль — или, точнее, израильское лобби, которое серьёзно контролирует какую-то часть прессы, — не даст Трампу просто отстраниться от проблем Ближнего Востока. Как, условно говоря, после падения Сайгона, Соединённые Штаты отстранились от проблем Индокитая. Тогда они переключились на другие регионы, на тот же Ближний Восток, чтобы отвлечь внимание от провальной политики. Но с Ираном так не удастся, как это получилось с Вьетнамом. Тем более что мы не отписали грехи предыдущих администраций.

Тем не менее, мне кажется, сделка останется. Иран будет постепенно получать послабления: какие-то деньги будут сняты с блокировки, возможно, будет перевод средств, санкции ослабят. Наверняка этот фонд в 300 миллиардов тоже начнёт как-то работать.

Да, это сложный вопрос, потому что никто пока не понимает, кто будет вкладывать деньги в Иран, учитывая нестабильность ситуации. Но тем не менее что-то основное, скорее всего, будет двигаться.

Для Трампа сейчас очень важно, чтобы это стопроцентно не выглядело как его поражение и как позорная для него история. Чтобы это выглядело более-менее пристойно. Сейчас он работает именно над решением этой задачи.

— Что эта сделка означает для Ближнего Востока и глобальной торговли?

— Для Ближнего Востока это усиление Ирана, который получает возможность брать эти деньги, эти доходы. Я надеюсь, что Иран воздержится от чрезмерного использования подобного рода сделки, что это будет носить точечный, текстурный характер. Потому что, естественно, если это будет реально осуществляться в больших масштабах, это резко ухудшит отношения Ирана с соседями.

Возможно, деньги пойдут Ирану от стран Персидского залива, от монархий залива, чтобы избежать унизительной ситуации. Надо восстанавливать Иран, и все как-то несут за это ответственность, но всё-таки брать на себя это — обидно и оскорбительно.

Безусловно, усиление Ирана при его отходе от Соединённых Штатов в такой ситуации реально продемонстрирует его влияние. С одной стороны, Ирану сейчас надо залечивать раны, а с другой — думать о том, как не допустить рецидива подобных ударов, на что, как вы понимаете, очень многие рассчитывают.

Что касается мировой торговли — цены на нефть, скорее всего, будут снижены. Для России в этом, конечно, нет ничего хорошего. Но я бы сейчас занимался не оплакиванием этого очевидного обстоятельства, а тем фактом, что если сделка удержится, то в результате мы увидим ситуативную победу конкретно партии Джей Ди Венса.

Венс уже выпустил книгу, и он, конечно, стал лицом этой сделки. Для Трампа это довольно важно. Он сказал, что если сделка провалится, то виноват будет кто-то другой, но если она состоится, то Трамп, конечно, возьмёт себе заслуги, но всё-таки Венс проявил себя.

До этого он вообще не связывался ни с чем позитивным — с Венгрией, где всё провалилось, с Арменией, где не провалилось, но тоже так себе.

— А что это значит для нас?

— Для России, если в ней будут разумные люди, Венс — это позитив. Конечно, американские политики не вполне свободны в своих действиях, но всё-таки это некая надежда на то, что реалисты, те люди, которые не хотят начинать войну просто ради войны, и те, кто считает, что смена режимов не является важной задачей — эти политики могут претендовать на то, чтобы прийти после Трампа.

Мне кажется, уже сейчас стоит понимать и искать пути взаимодействия с Венсом, потому что это человек с серьёзной программой, серьёзным политическим сознанием, серьёзными задачами. Возможно, с идеей какого-то религиозного обновления западного мира — это тоже важно.

Наверное, там есть свои проблемы, книжку я не читал, есть критика в адрес Папы Римского, но главное — он не скрывает позитивного отношения к России. Сможем ли мы не потерять этот шанс и видеть в нём своего возможного партнёра? Этот вопрос остается открытым.

— На неделе глава МИД Сергей Лавров допустил, что «Анкоридж позволил Киеву получить необходимую им паузу для перегруппировки», а позже вышла статья FT о том, что Трамп способствует атакам ВСУ на российские нефтяные объекты? Как вы можете оценить эти заявления и повлияет ли ближневосточная сделка на возвращение Трампа к украинскому вопросу?

— В данном случае Трамп нам не союзник. В лучшем случае его можно назвать сочувствующим — и то относительно — посредником. К этому и надо относиться. Если сделка в Анкоридже стала поводом для того, чтобы некоторые интерпретировали это как вступление в боевое братство против Европы, то тут нужно отнестись критически не к Трампу, а к собственным ожиданиям.

Он никогда не говорил, что теперь мы вместе будем воевать с Европой — ни за Гренландию, ни за Украину. Если кто-то вообще так думал, то вопрос к тому, кто так думал. Я так не думал, поэтому я ничего не ждал.

Я не ждал, что он будет вначале давить на Украину, потому что это проще. Он продавил Украину, и она отказалась от идеи возвращения к границам 1991 года. Она уже не думает об этом. Зеленский даже не говорит об этом — не знаю, может, он думает об этом где-то в Таиланде, но публично он такого не произносит.

Теперь Трамп считает, что надо давить на Россию. Для того, чтобы добиться единственного возможного, как он считает, результата — какого-то варианта «корейского соглашения». Если только Россия выступает против, а Украина согласна на это и ни на что другое, то, значит, надо давить на Россию. Никакой тут особой сложной логики нет: если надо бить по нашим нефтяным объектам, значит, будут бить. Вся история.

Поэтому я отношусь к этому совершенно спокойно. Во-первых, я никогда не был — по крайней мере, с какого-то определённого времени — в восторге от Трампа. Потому что понимаю, что он очень связан с Израилем, а Израиль при нынешнем руководстве играет весьма негативную роль в мире, по крайней мере в своём регионе.

А во-вторых, потому что это американский политик, который максимум, чего хочет, — добиться какой-то сделки. А как можно добиться сделки? Каждая страна должна отказаться от максималистских требований. Мы отказываемся от своих требований, они отказываются от своих, и получается вариант, который взаимно никого не удовлетворяет, но тем не менее является единственным и верным компромиссом. Нам это не нравится, мы считаем, что он неправ, что мы можем добиться другого, в том числе на поле боя. Он хочет этого быстрее.

Здесь очень важный момент: наш президент говорит, что условия, связанные с Донбассом, мы можем реализовать за счёт продвижения наших войск к какому-то определённому времени.

Трамп в это не очень верит. Видимо, в какой-то момент он верил и считал, что это возможно, но сейчас его, судя по всему, убедили — пристрастно, видимо, европейцы в первую очередь, британцы и другие, — что на самом деле у России это не получится.

Тогда он не получит никакой сделки, и именно это, а не что-то другое, сподвигает его к давлению на Россию. Поскольку в России не получится самостоятельно добиться результата и затем пойти на ограниченную политику, значит, надо давить на Россию, чтобы она изменила свою политику. Поэтому всё вполне закономерно.

Иван Солдатов